Екатерина Кулай: «У нас зарплата работника музея составляет 6 700 гривен без учета налогов»

Директор Одесского художественного национального музея Екатерина Кулай откровенно размышляет о пополнении коллекции в условиях отсутствия государственных закупок, сохранении наследия Александра Ройтбурда и спасении частных собраний от распыления. Она рассказывает о борьбе с «катерининским» нарративом в Одессе, поиске общего языка с бизнесом и властью, а также о том, как преодолевать кадровый кризис в условиях, когда музейщики в Украине вынуждены работать на трех работах. 

Предлагаю начать с философских вопросов, которые мы так часто задаем себе в периоды кризисов: в чём смысл жизни и что такое любовь? Вы нашли для себя ответы?

Мы действительно всегда возвращаемся к этим вечным и сложным вопросам в периоды психологических кризисов, которые я в своём возрасте тоже переживала несколько раз. И первое, что приходит мне в голову: смысл жизни — это, скорее всего, найти то дело, которым ты горишь. Когда ты чувствуешь, что то, чем занимаешься, безусловно тебя вдохновляет. Без условий успеха, без условий того, кто рядом, без каких-либо «если». Это все дополнительное. И мы постоянно находимся в этом поиске: в молодом, среднем, пожилом возрасте. Не знаю, как бы я ответила на этот вопрос через 20–30 лет, но чувствую, что суть не изменится.

<picture></picture>
Екатерина Кулай празднует день рождения в музее. ФОТО: Facebook Екатерины Кулай

А любовь — это то чувство, с которым ты занимаешься делом, в котором нашел смысл жизни. Для меня всё это очень тесно связано.

Я сейчас вспомнила, как на похоронах Александра Ройтбурда покойный отец Александр Чумаков отметил: Ройтбурд всегда был атеистом, но за короткое время до смерти он пережил и почувствовал любовь, потому что в Боге есть любовь. У каждого эти понятия очень индивидуальны, но для меня это то, с чем мы живём и что вкладываем в свой выбор.

Вы откровенно говорите не только об успехах, но и об ошибках или незавершённых проектах. О каких негативных примерах вы можете рассказать, чтобы это стало уроком для других?

Из-за синдрома перфекциониста ты постоянно требуешь от себя большего. Глядя на прошедший день, я всегда вижу больше недоделанного, чем сделанного.

Внутри музея у нас так называемый «цветной» менеджмент, при котором каждый человек подчиняется нескольким отделам. Сотрудники гибкие, они быстро переключаются между задачами. С одной стороны, это интересно, с другой — создаёт хаос, изматывает, и люди быстро выгорают.

<picture></picture>
Екатерина Кулай с сотрудницами музея. ФОТО: Facebook Екатерины Кулай

Когда я стала директором, у меня была голубая мечта: у меня не будет выгорания в команде и массовых увольнений! И вот этой весной из музея ушли девять человек.

Я не впадаю в отчаяние и не виню только себя: на всё есть объяснение, времена тяжелые, люди уходят по самым разным причинам. Это общий кризис человеческого капитала в стране. Когда я вижу, как коллеги в отделах разочаровываются из-за этого, я подхожу к ним и говорю: «Друзья, такая ситуация повсюду. Нам нужно выстоять».

Сейчас мы работаем по краткосрочным планам: на неделю, две, месяц или над конкретным проектом. Конечно, мы мечтаем о музее через десять или 100 лет, но рассчитываем на результат, который можем создать здесь и сейчас.

Что вас больше всего раздражает в государственной культурной политике? Что, по вашему мнению, стоит изменить на законодательном или системном уровне?

Мне лично не хватает интеграции культуры во все остальные сферы в Украине. Культура — это основа всего: от энергетики до продаж. С трибун мы слышим: «Вопрос культуры — это вопрос национальной безопасности». Но одна из мыслей, которая постоянно крутится у меня в голове: с чем мне пойти к губернатору или мэру, чтобы ему было интересно поговорить со мной хотя бы три минуты? Что я должен сказать, чтобы он заинтересовался музеем?

Мне не хватает понимания, где именно и каким образом музеи могут быть равноправными партнерами. Я не хочу заходить в кабинеты с чувством злости или с позиции жертвы, которая вынуждена постоянно о чем-то просить, просить и просить. Я мечтаю, чтобы мы были способны добиться того, чтобы музей воспринимали как равноправного игрока, учитывали наше мнение и проблемы.

Недавно после выездного модуля KMBS во Львове мы общались с Андреем Садовым. Политика, которую он проводит годами, имеет последовательность, и культура там присутствует. Я поблагодарила его за поддержку Ройтбурда во время митингов, за восстановление музея Шухевича, за проект «Unbroken». Кстати, у нас на собеседовании был парень, который прошел арт-терапию во время реабилитации в «Unbroken», увлекся искусством, уже учится и сейчас мечтает стать художником!

<picture></picture>
Выставка картин Одесского художественного музея во Львове. ФОТО: Facebook Екатерины Кулай

Я спросила у Садового, с чем обращаться к мэрам. И его первым ответом было предложение обсудить это за чашкой кофе в Одессе. Во Львове благодаря высокой конкуренции растет качество, там создана инфраструктура. Нам в Одессе этого очень не хватает.

Ройтбурд стал депутатом именно для того, чтобы привлекать больше ресурсов для музея и доносить важность работы украинских культурных институций с другого уровня. Он наладил отношения со многими чиновниками, привлек их к музею. Но большинство договоренностей не имели юридической силы. Когда люди сменились, мы снова это потеряли. У нас нет последовательности. Недавно мы разрабатывали стратегию развития Одессы, и когда я начала спрашивать: «Где культура?», мне ответили: «ЕС не выделяет денег на культуру». Если бы мы поставили это в приоритет и объяснили почему, всё выглядело бы иначе.

Насколько я знаю, музей продолжает пополнять свои фонды, несмотря ни на что. По какому принципу это происходит сейчас?

«Несмотря ни на что» — это красиво звучит! Как говорил Ройтбурд в одном из интервью, мы скоро могли бы отмечать печальную годовщину — более 35 лет с момента последней государственной закупки. Она состоялась в 1989 году. С тех пор фонды пополнялись пожертвованиями. Почти 700 работ мы получили благодаря Александру Ройтбурду — из его личной коллекции и за счет средств его депутатского фонда.

Сейчас мы ищем возможности приобретать произведения искусства, посвященные войне, начиная с 2014 года. Зачем? Чтобы нам было чем рассказывать о нашем времени следующим поколениям. У нас в музее почти нет материалов о Первой или Второй мировой войне — несколько пейзажей и всё! У нас нет работ, по которым можно было бы рассказывать историю того времени. Поэтому сейчас мы ещё больше осознаём важность приобретения современного искусства военных лет.

Также у нас огромный «вишлист» пробелов, которые нужно заполнить: 1960–1970-е годы (одесский нонконформизм), авангард начала ХХ века. Недавно Валерий Басанец подарил музею невероятные работы. Они очень ценны, написаны в период депрессии после смерти отца, мрачные, сильно отличаются от его обычно светлых работ. Виктор Маринюк передал свои произведения. 

Сейчас мы получили грант на исследование работ художников последних лет, которые уже вошли в коллекцию музея.

В Одессе много уже немолодых коллекционеров, чьи собрания могут рассеяться. Например, тот же Александр Фридман. Они беспокоятся о судьбе своих экспонатов. Готов ли музей принимать такие коллекции?

Это сложный вопрос. Но в принципе: мы с большим удовольствием примем в коллекцию то, что есть у одесских коллекционеров. Если речь идет о покупке, мы готовы вести переговоры и искать средства, хотя и не можем гарантировать 100-процентную выплату сразу. Если передать в дар, юридически нет никаких препятствий, всё оформляется в соответствии с законодательством.

Наша главная проблема — это отсутствие помещений. Но если бы у меня был юридический документ, подтверждающий намерение коллекционера передать экспонаты музею, я бы обратилась к властям или меценатам с железным аргументом: «Смотрите, нам передают наследие, дайте площади!»

Если коллекционеры открыты для диалога, мы готовы искать различные решения. Нам нужно лишь доверие с их стороны.

Почему в Украине до сих пор нет системной государственной политики поддержки пожилых художников или музейщиков, которые живут в бедности или страдают от болезней?

Мы всегда спешим на помощь, когда слышим о беде. Но почему нет государственной политики — я не могу ответить за государство. Мы как музей помогали той же Уте Кильтер во время оцифровки её архива, привлекали средства, объявляли сборы. Моя коллега периодически поддерживает её лично. 

Такая же проблема существует среди педагогов, ученых. У музея есть свои функции, а забота о художниках — это совсем другое направление.

У нас самих зарплата музейного работника — 6 700 гривен без налогов. Максимум, что мы доплачиваем за напряженность работы, — человек получает на руки 9–10 тысяч. Вся наша молодежь работает на двух-трех работах, чтобы оплатить аренду жилья. В моем кабинете не раз сидели сотрудники со слезами на глазах: «Катя, я не хочу уходить из музея, но я не могу больше так жить».

Мне советуют создать Фонд поддержки музейщиков. Но даже во времена Ройтбурда, когда мы искали средства на закупку произведений, оцифровку или ремонт, сложнее всего было собирать средства именно на поддержку людей. Доноры неохотно дают деньги «на зарплаты». Это огромная общая проблема общества.

За последние месяцы музей приобрел и получил в дар ещё две работы Александра Ройтбурда. Почему для вас так важно иметь самую большую его коллекцию? И как вы реагируете на очередные волны «чёрного пиара» и атак на его имя?

Саша был выдающимся художником и меценатом, его работы хранятся в мировых музеях, но главное — это его масштабное влияние на наше учреждение. Иметь самую большую коллекцию Ройтбурда — наша сознательная цель, и его работы еще многое расскажут будущим поколениям.

<picture></picture>
Работа Александра Ройтбурда «Автопортрет в образе Пьеро». ФОТО: Facebook Екатерины Кулай

Что касается очередных информационных атак, интервью или постов – для коллектива это каждый раз тяжелая ретравматизация. Давление, допросы, обвинения, которые мы переживали при жизни Саши, – это были ужасные вещи.

Мы консультировались с юристами: у нас есть все основания и шансы выигрывать суды против клеветников. Но мы осознаем, сколько ресурсов и времени придется на это потратить. Стоит ли оно того сейчас?

Если вернуться к истокам этой травлящей кампании: Ройтбурда атаковали за его четкую проукраинскую позицию. Это делала конкретная пророссийская партия, вырывая из контекста его слова о 2 мая 2014 года. Саша каждому терпеливо объяснял: это огромная человеческая трагедия, потому что погибли люди. Но это не отменяет того факта, что Одесса тогда не стала «ОНР». Если бы Украина потеряла Одессу, она лишилась бы своего главного портового и торгового узла.

Все, кто сегодня поддерживает эти грязные кампании, просто имеют с нами пропасть в ценностях. К счастью, такие ситуации помогают четко выделять и избегать подобных людей.

Вы много общаетесь с иностранными журналистами и дипломатами. Какой вопрос об Украине или Одессе они задают чаще всего и какой вас каждый раз удивляет?

Они все приходят к нам посмотреть на памятник Екатерине II и спрашивают «о Пушкине». Они не видят музей, они ищут имперские нарративы.

Я придумала лайфхак. Говорю: «Я покажу вам демонтированную Екатерину только после того, как вы проведете как минимум час в залах нашего музея!»

Как-то приехала украинская съемочная группа, хотели снять сюжет об Одессе, и снова: «Покажите Екатерину». Я спросила: «А вы знаете, что Одесский музей работает во время войны, хотите посмотреть экспозицию?» Журналистка удивилась: «А вы работаете?» Мы провели её по залам, она была в восторге, но… сюжет о музее так и не получился, потому что искали хайп.

Деколонизация — это болезненный, долгий разговор. Нужно планомерно осмысливать историю. Создать музей империи «нахрапом» не получится. Для этого нужно время, ресурсы и общественный спрос.

Зимой вы остро поднимали вопрос безопасности возле музея, там сбивали пешеходов. Решилась ли проблема с пешеходным переходом?

В декабре ситуация была катастрофической: людей сбивали почти каждый день. В четыре часа вечера уже темно, сотрудники просто боялись переходить дорогу после смены. Автомобили едут со склона, разгоняются и просто не тормозят.

<picture></picture>
Ходатайство Музея о внесении изменений в организацию дорожного движения. ФОТО: Facebook Екатерины Кулай

Мы подали официальное обращение в городской совет. Приехала комиссия, походила с сантиметром и прислала ответ: «По нормам всё в порядке, устанавливать ничего не нужно». 

И только после того, как автомобиль сбил нашу сотрудницу и мы придали делу огласку, возле музея установили ограничительные столбики. Честно? Они не внушают доверия, половина из них уже помята машинами. Мы настаиваем на «лежачих полицейских» или светофоре. Ждем зимы и наблюдаем. Это наглядный пример того, как сложно пробивать бюрократическую стену даже в вопросах безопасности человеческой жизни.

Если бы вы могли обратиться к украинским и зарубежным меценатам только с одной просьбой, о чём бы вы попросили для музея прямо сейчас?

Я просила бы о взаимоотношениях и вовлеченности. Не о разовой помощи, а об институциональной устойчивости. Нам нужны прочные связи. Если сегодня в кризисе оказались мы, то впоследствии с подобными вызовами может столкнуться и другая страна — и тогда наш опыт уже может быть для неё полезным.

<picture></picture>
Очередь на выставку в Одесском художественном музее. ФОТО: Facebook Екатерины Кулай

Я осознаю, что, став директором, уже вошла в историю музея. Моя практическая мечта — это дополнительные площади для экспозиций, увеличение количества посетителей. Но самая большая, масштабная мечта перекликается с мечтой Александра Ройтбурда. Саша говорил: его мечта — это когда люди, приезжая в Одессу, сначала идут не в отель или ресторан, а в Художественный музей. Не потому, что что-то другое хуже, а потому, что Украину и Одессу в мире будут знать благодаря нашему крутому, живому и несокрушимому пространству.

Ната Чернецька