Ярослав Ченцов: «Деколонизированное знание собственной истории — лучшая защита от имперских нарративов»

Российская и советская историография на протяжении веков продвигала нарратив о Юге Украины как о цивилизационном пробеле, пустоте, где культура появилась лишь с приходом империи. Новый проект «Крым вне империй» с помощью современных 3D-технологий доказывает обратное, превращая оцифрованные артефакты в оружие в культурной войне. Какие грехи советской методологии приходится исправлять современным ученым, почему термин «монголо-татары» является идеологическим анахронизмом и о научной сенсации в Одесском археологическом музее мы говорим с Ярославом Ченцовым, кандидатом наук, археологом, специалистом по вопросам охраны и сохранения культурного наследия Украины, членом ОО «Архаика» и автором диссертации, посвященной кочевникам степной Украины эпохи Улуса Джучи (Золотой Орды).

Расскажи о проекте «Крым вне империй». Как возникла идея использовать фонды Одесского археологического музея для спасения крымского наследия в условиях, когда большая часть материальной культуры полуострова сейчас находится под оккупацией?

Проект возник благодаря и при поддержке Украинского культурного фонда. Я выиграл грантовую программу, которая и дала возможность реализовать эту идею.

<picture></picture>
СКРИНШОТ: YouTube «Интента»

Сама идея возникла потому, что я как исследователь активно сотрудничаю с Одесским археологическим музеем и знаю, что там хранится много артефактов, происходящих именно из Крыма. Поскольку я являюсь членом ОО «Архаика», которая занимается сохранением культурного наследия Украины, здесь произошло переплетение моих научных интересов (я исследую средневековье на украинской территории) и деятельности по охране памятников. Крымское наследие на 100 процентов соответствовало этим задачам.

Для оцифровки было отобрано 50 ключевых артефактов средневекового и раннемодерного периодов Крыма. Каковы были критерии отбора и есть ли среди них экспонаты, которые ты считаешь настоящими жемчужинами коллекции?

Критериями отбора были, во-первых, доступность и репрезентативность предметов, а, во-вторых, их уникальность. Хотя в некоторых случаях мы руководствовались противоположным принципом, создавая типичную выборку. Это касается коллекции так называемых трубок для курения. Мы отобрали 15 штук. Они все плюс-минус похожи друг на друга, но это сделано намеренно, чтобы продемонстрировать характерный срез этого материала. Насколько мне известно, в Украине такой материал в виде 3D-моделей еще не был представлен.

Уникальные предметы, конечно, тоже есть. Например, строительные плиты из крепости Солдая — это генуэзская крепость возле современного города Судак в Крыму. На них высечены имена генуэзских консулов, и датируются они 1404 и 1414 годами. Надписи свидетельствуют, что «такой-то консул сейчас правит в Солдае» и что эта плита установлена именно во время его правления. Благодаря этому мы можем отслеживать этапы строительства самой крепости. Это уникальный материал, особенно для неоккупированной части Украины.

В проекте отмечается, что научный анализ артефактов проводился через призму деколонизационного подхода. Как именно виртуальная демонстрация этих объектов поможет развенчать российские и советские имперские мифы об истории Крыма?

Виртуальная демонстрация, как минимум, даст обычным гражданам понимание того, что эти артефакты вообще существуют. Мне кажется, что большинство людей, не являющихся учёными, историками или археологами, не имеют глубокого понимания того, что происходило в Крыму в течение средневековья и раннего Нового времени. Вместо этого в обществе до сих пор циркулируют имперские российские или советские мифы.

Российский нарратив всегда вращался вокруг тезиса «купили-продали» или того, что Крым «всегда принадлежал русским». Чтобы глубже понять сложные этнические и политические процессы, происходившие на этой территории, нужно обратить внимание на материальную культуру, оставленную здесь. Сопоставляя описание и сам артефакт, люди начинают осознавать: всё гораздо сложнее и богаче, чем пытается представить российская имперская матрица.

Вообще, если говорить о советской историографии, то она продвигала миф о некой лакуне, пустоте, где на территории Бессарабии или Причерноморья якобы сто лет никто не жил. Представить, что на огромных территориях, которые до этого активно осваивались и кочевниками, и оседлыми народами, вдруг столетие царило безлюдие, просто невозможно. Мол, «монголы пришли, всех убили и стали здесь жить одни».

На самом деле всё совсем не так. Монголов было очень мало, это исключительно правящая элита. Происходило масштабное смешение народов. Советская идеология рисовала упрощённую картину: «Вот монголы, вот татары. А кто такие татары? Это крымские татары, в Казани тоже какие-то татары… Вот они все — бусурмане и плохие люди». В соответствии с линией партии историю крымских татар и любые упоминания о них просто вытесняли из учебников и музейных экспозиций.

Если украинцы полностью осознают это наследие, у нас исчезнет миф о том, будто пришли русские и принесли сюда культуру. Часть артефактов нашего проекта как раз представляет аутентичную культуру крымских татар.

Немного о технической составляющей. 3D-модели были созданы с помощью фотограмметрической съемки и уже размещены в открытом доступе на платформе Sketchfab. Попробуем объяснить людям, которые совсем не разбираются в фотограмметрии или Sketchfab: что это такое и как этим пользоваться?

Sketchfab — это открытая онлайн-платформа. Доступ к ней абсолютно свободный и бесплатный для каждого, у кого есть интернет и смартфон или ноутбук. На этой платформе уже несколько лет существует страница Одесского археологического музея, где публикуются модели из различных проектов. Наш последний проект размещен там во вкладке «Коллекции» под названием «Крым вне империй». Там выложены все 50 артефактов. Кстати, они также опубликованы в реестре Музейного фонда Украины, доступ к которому тоже свободный.

Теперь о создании моделей. Если объяснять простыми словами, фотограмметрия — это процесс создания 3D-модели на основе фотографий реального объекта. Чтобы получить качественную модель, предмет нужно сфотографировать абсолютно со всех возможных ракурсов. Здесь есть свои технические нюансы: размер объекта, его цвет, способность отражать свет и т. д. В общей сложности на один предмет делается от 100 до 1000 фотографий.

На одну модель?

Да, на одну модель. Бывало даже, что делали и по 3000 снимков, но в среднем получается где-то 100–120 фотографий. Затем эти кадры обрабатываются в специализированных программах, которые и сшивают плоские фотографии в объёмную 3D-модель.

Чрезвычайно важный аспект, который не виден при обычном просмотре на сайте: для каждой модели были заложены подробные метрические размеры. Специализированное программное обеспечение позволяет зафиксировать параметры с точностью до сотых долей миллиметра. Если завтра какой-нибудь учёный захочет подробно изучить эти предметы, он сможет удалённо провести все необходимые измерения. Эти данные мы также добавили в описание каждого артефакта.

Среди этих 50 экспонатов есть иранская хука. В мире таких артефактов сохранились буквально единицы. Насколько я понимаю, тебе даже удалось определить её вероятного мастера или мастерскую?

Да, это действительно уникальный экземпляр. Думаю, что впоследствии напишу об этом отдельную научную статью. В фондах Одесского археологического музея этот предмет хранился совершенно без атрибуции. Никто даже не знал, к какому периоду он относится.

Вообще, слово «хука» означает шкатулку. Она небольшая, медная, полусферическая, с крышечкой. На ней есть арабские надписи, которые переводятся как «султан» и «помощник», эти два слова переплетаются друг с другом. Весь артефакт украшен растительным орнаментом.

В других иранских изделиях того времени или более поздних периодов использовалась штриховка (в частности, она присутствует на иранском кувшине, который также хранится в нашей коллекции). Однако на этой хуке штриховки нет. Отсутствие штриховки, мелкий растительный орнамент и его переплетение с арабскими буквами позволили мне найти аналогии. Я пришел к выводу, что предмет относится ко второй половине XV века, происходит из города Хорасан и принадлежит мастерской Широли Ибн Димашки. Мы не можем со стопроцентной уверенностью утверждать, что это работа лично мастера, но точно говорим о его мастерской и традиции производства. Таких вещей в мире известно лишь семь, и наша находка станет восьмой. Конечно, с этим можно спорить, но я считаю, что нашёл достаточно доказательств. Это классический пример работы археологов как детективов прошлого.

Проследить монгольскую религиозную идентичность на нашей территории по археологическим источникам мы не можем. А как насчёт этнических маркеров? Например, специфического монгольского женского головного убора «бока». Фиксируется ли он на территории Украины?

Да, «бока» — это специфический головной убор. И именно по нему мы можем четко отслеживать присутствие монгольского этноса. Вряд ли какая-то половецкая женщина стала бы его надевать, да и ей, собственно, никто бы и не позволил этого сделать. На территории Восточной Украины, в Донецкой, Харьковской, а также Днепропетровской областях, есть захоронения с этими боками, по которым мы фиксируем монгольское присутствие. В других захоронениях их нет.

Здесь мы как раз подходим к вопросу о процентном составе населения того времени. Как мы уже говорили выше, монголов было крайне мало — исключительно правящая элита и определенная часть воинов, пришедших сюда с войной. Но впоследствии они либо вернулись на родные земли, либо ассимилировались среди местного населения. В целом большая часть территории осталась за теми этносами, которые жили здесь и до нашествия. Преимущественно это были половцы, которые на тот момент занимали большую часть степной Украины.

То есть бока на наших землях была не просто этническим влиянием, а элементом статуса?

Скорее наоборот. С самого начала своего появления на родных землях она была маркером высокого статуса. А уже на территории Украины она превратилась в этнический элемент, маркер, позволявший визуально выделять людей другого, монгольского происхождения.

Известно, что один из рецензентов во время защиты твоей диссертации советовал отказаться от термина «монголо-татары». Объясни, почему это явный исторический анахронизм и чисто идеологическая нагрузка советской историографии?

Если объяснять просто, этот термин искусственно смешивает воедино совершенно разных людей. На самом деле это совершенно разные по происхождению и антропологии народы. Есть монголы, а есть татары — это отдельные позиции.

В своей диссертации ты используешь термин «искаженные идентичности». Что ты вкладываешь в это понятие? Как с этим связана некорректная интерпретация материалов исследователями прошлого? Какие основные недостатки советской методологии тебе пришлось исправлять?

Искажения бывают разными. Бывает откровенное идеологическое искажение в соответствии с линией партии. Например, когда в Советском Союзе агрессивно отрицали или замалчивали любые немецкие влияния в черняховской культуре.

В случае с кочевниками Юга прямого идеологического заказа не было. Здесь мы скорее говорим об устаревших методах анализа и банально небрежном, недотошном отношении к материалу. Советских археологов в этом регионе интересовали прежде всего скифы, сарматы, древние греки. А средневековые кочевники изучались по остаточному принципу. Если же говорить о ногайцах, то они были совершенно не нужны, поскольку в соответствии с исламской традицией их хоронили без погребального инвентаря. Когда в одном кургане лежит по 180 скелетов без погребального инвентаря, советские ученые относились к фиксации такого материала очень поверхностно.

Именно поэтому я говорю об «искажении»: материал фиксировался некачественно, в отчетах царила путаница. Часто бывало так, что в отчете захоронение описано, а самого материала в фондах нет. Или наоборот: артефакт есть, а из какого он захоронения, понять невозможно. Особенно этим грешили масштабные советские «новостройные» экспедиции 1970-х – 1990-х годов.

Объясни читателям, что такое «экспедиция по новостройкам».

В Советском Союзе массово строились масштабные оросительные и мелиоративные системы для сельского хозяйства. Для этого приходилось перекапывать огромные массивы земли. По тогдашним правилам перед строительством землю должны были исследовать археологи.

Государство выделяло большие средства, технику, формировались гигантские экспедиции из десятков отрядов, в которых работали сотни людей. Они ездили и раскапывали колоссальные объемы, в основном сносили курганы с помощью техники. Сегодня в Украине археологам категорически запрещено раскапывать курган, если ему не угрожает полное физическое уничтожение. А тогда всё было проще.

В результате около 90% всего археологического материала о кочевниках, которым мы располагаем сегодня, происходит именно из тех масштабных советских раскопок. Но из-за спешки и объёмов качество фиксации данных сильно страдало.

Ты связываешь актуальность исследования кочевого населения нашей степи с изменениями в восприятии историко-культурного наследия в связи с российско-украинской войной. Эта связь не для всех очевидна. Как именно глубокое понимание этого сложного прошлого помогает нам сегодня?

Это помогает нам на многих уровнях. Если украинцы будут осознавать своё наследие во всей его полноте, а не только представлять себя исключительно как «потомков Киевской Руси» или «потомков трипольцев» (что, в общем-то, является очень распространенным, но научно некорректным мифом), наше восприятие страны изменится.

Мы должны трезво признать: на огромной территории современной Украины, в нашей степи, веками жили кочевые народы тюркского происхождения. Они не были славянами. У нас была чрезвычайно сложная, богатая история взаимодействия славянского и тюркского миров. Добавьте сюда Крым, итальянские торговые города генуэзцев, армянские и греческие общины — кого здесь только не было. Глубокое, деколонизированное знание собственной истории — лучшая прививка против любых имперских нарративов, которые Россия пытается навязать миру и нам сегодня.

Валерій Болган