Игорь Митров: «Война отняла у меня всё»

«Война отняла у меня всё: дом в Крыму, семью, душевное и физическое здоровье». Поэт и ветеран Игорь Митров рассказывает о тяжёлом кризисе внутренних опор и эмоциональной нестабильности после боевых действий. Возможно ли писать о любви во время войны? Почему постмодернистская «игра» в поэзию закончилась и настало время «новой искренности»? Говорим о восприятии украинских авторов за рубежом, новой миссии писателя и о том, почему современные украинцы — это не «потерянное», а «найденное поколение», которое заново открывает собственную идентичность.

Когда вы впервые поняли, что литература для вас — не просто увлечение, а способ существования? И был ли момент, когда вы сказали себе: «Я — поэт»?

Василий Стус когда-то написал что-то вроде: «Поэтом я себя не считаю, считаю себя человеком, который пишет стихи. Некоторые из них, на мой взгляд, неплохие». Я не знаю, когда пришло это осознание. Вообще стихи писать начал в школе, но тогда всё было такое... несерьёзное. Но в то же время я поступил в Киевский университет на факультет литературного творчества, поэтому, наверное, тогда какое-то осознание уже пришло.

СКРИНШОТ: YouTube-канал «Интента»

Вот я как раз хотела поговорить о вашем обучении, потому что знаю, что вы бросили, а потом вернулись — и вернулись на факультет русской литературы. Почему так случилось?

История на самом деле очень забавная. Мне просто было легче всего сдать ВНО по русскому языку. Я сдал его очень хорошо и решил пойти по пути наименьшего сопротивления. Я поступил на русистику, когда ещё не было этого языкового кенселинга российской культуры, и, в принципе, мне русская литература очень нравилась в течение долгого времени. Довольно глупо отрицать, что там есть очень много ярких литературных фигур. Но проблема именно в том, что эти литературные фигуры вообще несут в себе. Решение о полном отказе я принял для себя уже в 2022 году, после полномасштабного вторжения. А до этого я немного находился под влиянием российской культуры. Сейчас, если люди обращаются ко мне на русском, я просто говорю: «Я вас не понимаю».

Каким вы были в 28 лет, когда вышел ваш первый сборник «Голиаф»? И что тот Игорь подумал бы о вас сейчас?

Тот Игорь был ещё не то чтобы очень умным человеком. Не факт, что этот Игорь намного умнее, но всё же определённые изменения с тех пор произошли. Я думаю, нынешний Игорь бы ему вполне понравился. Ну, почему-то мне так кажется. Но это не значит, что это что-то хорошее.

Какую свою черту вы когда-то считали недостатком, а теперь понимаете, что именно она сделала вас поэтом?

Меня поэтом сделала не какая-то черта. Меня поэтом сделали тексты некоторых авторов, которых я для себя открыл в старшей школе, и это дало мне толчок, творческий импульс.

Каких именно поэтов? Можете назвать?

Это были поэты Киевской школы — Василий Голобородько, Виктор Кордун. Поэты Нью-Йоркской группы, в частности Юрий Тарнавский, Богдан Бойчук, Эмма Андиевская. Ну, и из зарубежных — Пауль Целан. Последний произвёл на меня вообще колоссальное впечатление.

Когда я нашёл в хрестоматии тексты этих авторов, я больше ни одной строчки на русском написать не смог. Просто не смог. Произошёл какой-то творческий срыв, и я начал писать на украинском. Вот так, по сути, и было. Я до сих пор считаю, что именно Юрий Тарнавский сделал меня украинским поэтом. Не черты, а именно личности.

В чём заключаются смыслы Игоря Митрова? В том, что вы считаете своими внутренними опорами, а затем передаёте миру через поэзию?

На самом деле вопрос довольно болезненный, потому что у меня сейчас большой кризис с этими какими-то внутренними опорами. Возможно, сейчас у всех такой кризис, но у меня просто из-за войны и участия в боевых действиях развились определённые депрессивные состояния. Я даже попал в больницу два года назад. Одним словом, с внутренними опорами вообще проблема. И где их брать, я, честно говоря, не представляю.

СКРИНШОТ: YouTube-канал «Интента»

Ваши тексты печатают за рубежом, переводят на английский, испанский, польский и другие языки. Где, по вашим ощущениям или по статистике, вас принимают и читают больше всего? И отличается ли реакция иностранного читателя от украинского?

Когда началось полномасштабное вторжение в 2022 году, это был жест солидарности европейцев, и они начали очень активно переводить всех наших поэтов и поэтесс. Наиболее активно за это взялись сразу балтийские страны и Польша. Мне кажется, там эти тексты находят наибольший отклик. Потому что, во-первых, это история о солидарности, а во-вторых — история об общих травмах, нанесённых нам Россией. Соответственно, чем дальше от границы, тем меньше это находит отклик. Очень часто эти тексты выводят европейцев из зоны комфорта, поэтому активнее отзываются соседи, конечно.

Как вы считаете, почему сейчас это несколько изменилось? Нас уже не так воспринимают, как в первые годы войны.

Само собой, прошло некоторое время, ситуация как-то устоялась, и многие устали. Но я думаю, что это ещё связано конкретно с конъюнктурой тех или иных стран: у них есть свои внутренние цели, есть запросы собственного народа. Иногда эти запросы не совпадают с нашими нарративами, начинается некий популизм, информационные операции и тому подобное. Но в целом отношение простых людей не изменилось.

Что война отняла у вас как у поэта и как у человека, а что, возможно, дала?

Вообще война у меня всё отняла. У меня разрушилась семья, у меня отняли дом — я сам из Крыма и не был там с 2014 года. У меня отняли психическое здоровье, да и физическое тоже, на самом деле. Но пришло осознание ответственности литературы. Я вообще переосмыслил своё отношение к литературе, к миссии писателей, особенно во время войны. То есть я стал серьёзнее относиться к литературе в целом и к своим текстам в частности.

Если мы говорим о миссии, то какова она, по-вашему?

Зафиксировать то, что с нами происходило. Зафиксировать подвиг людей, которые это совершают. Зафиксировать преступления врага. Отразить всё это в текстах и попытаться ответить на вопрос, что с нами произошло и как это произошло. Это уже более серьёзные вещи.

Имеет ли поэт право писать о совершенно невоенных вещах, когда вокруг идет война?

Я думаю, что это просто невозможно. Даже если это не видно на первый взгляд, даже если автор сам не осознает, что пишет о войне, он всё равно так или иначе это делает. Это может проявляться в разных формах, в разных литературных жанрах: кто-то пишет стихи, кто-то — романы, кто-то — фэнтези или сказки для детей. Но всё равно эта война там присутствует, и она оттуда никуда не денется. Или нужно быть нагло отрезанным от украинского контекста, и тогда вряд ли язык повернётся, чтобы назвать такого человека украинским автором.

СКРИНШОТ: YouTube-канал «Интента»

Не возникает ли у вас ощущение, что от писателя или поэта сегодня ожидают прежде всего правильной гражданской позиции, а уже потом — хорошей литературы?

Мне кажется, это вещи, которые не обязательно должны исключать друг друга. Гражданская позиция — это обязанность всех людей, а не только авторов. Авторы бывают разные, у них бывает разный художественный уровень — это история литературы. А позиция — это общенациональная, общественная история. Поэтому эти вещи не должны противоречить друг другу.

СКРИНШОТ: YouTube-канал «Интента»

А что, по вашему мнению, украинская литература сегодня ещё не сказала об этой войне?

Да кто же её знает. Начнём с того, что война ещё идёт, и никто толком не знает, когда она закончится. Место для рефлексии всё равно должно быть, и мы ещё очень долго будем об этом всё думать, обсуждать и осмысливать.

Вы называли себя постмодернистом в худшем смысле этого слова. Что именно вы вкладываете в это «в худшем»?

Во-первых, мы живём на стыке культурно-исторических эпох. То, что называется метамодернизмом, висело в воздухе на уровне теоретизирования в трудах некоторых философов. Но практически метамодернизм начался с Украины, с украинской литературы. Потому что именно мы сейчас говорим об абсолютно уникальном, неординарном опыте. И то, что называется «новой искренностью», зародилось как раз в наших текстах.

До этого момента это была лишь забава. Постмодернисты всё подвергали сомнению — это же та самая релятивистская история: когда нет правды, то можно делать и говорить что угодно и как угодно. А теперь мы понимаем, что нужно говорить, как нужно говорить и кому нужно говорить. Раньше мои тексты были как раз о постмодернизме — литературная игра, заигрывание с другими текстами, постоянное высмеивание. А теперь так нельзя. Это уже безответственно.

СКРИНШОТ: YouTube-канал «Интента»

Можно ли сказать, что сначала мы «игрались», а потом столкнулись с реальностью, смертью и войной, и это привело к переосмыслению реальности и переходу к «новой искренности»?

К этому нас привело наличие агрессивного соседа, который на протяжении всего своего существования пытался нас уничтожить. Мы, по сути, на протяжении всего нашего существования ведем с ним борьбу — на фронте или в культурной сфере. Даже во время советской оккупации всё равно продолжалось украинское культурное сопротивление. Сейчас оно приняло форму вооружённой борьбы, но речь всегда шла об отстаивании своих границ и рубежей.

Сейчас мы, по сути, переосмысливаем себя. Мы с коллегой недавно разработали для одного из фестивалей концепцию «найденного поколения» — в противовес «потерянному поколению». Мы обретаем себя в этой войне, вновь обретаем свою идентичность. Это проявляется и в культурных явлениях, и в бытовых: массовый переход на украинский язык, переосмысление базовых моментов. Из этих отдельных трансформаций складывается трансформация нашего общества в целом. И мы будем развивать эту концепцию в рамках нашей работы, потому что это то, о чём стоит говорить.

Есть ли тексты, которые вы написали много лет назад и сегодня перечитываете с ощущением: «Вот здесь я был настоящим»?

На самом деле дело как раз в том, что остаются только те тексты, за которые не стыдно. Остальные просто удаляются. Поэтому те, что остались, автоматически попадают в категорию важных, близких и неплохих. Я могу прочитать один из первых таких текстов 2010 года, за который действительно не стыдно:

В четыре утра начнётся война,

ты тихо заплачешь и выйдешь во двор,

оставив на столе недописанное стихотворение,

недопитую бутылку вина.

А на улице выстрелы, над головой

пролетают пули и мертвые птицы,

и с бешеной скоростью мчатся крыши,

ты готовишь руки к бою.

Но руки немеют, за спиной связывают

и ведут в машину с красным крестом,

и едет машина по прогнившему мосту,

и водитель ничего не говорит.

Недописанное стихотворение сгорит в огне,

вино допьют мародёры,

твою землю захватят метр за метром,

тебя наградят только посмертно,

машина падает вниз.

Машина падает вниз, водитель в испуге

жмет на клаксон.

В четыре утра начнётся война,

но ты уже демобилизован.

Это вы ещё в десятом году написали? Ого. Это было такое прямое предчувствие?

Ну, возможно.

О чём вам сейчас труднее всего говорить — не со СМИ, а с самим собой?

Наверное, о том, что я сейчас очень эмоционально нестабилен. Можно даже сказать, что я часто сожалею. Это как раз о внутренних опорах, которых нет.

Если бы вам сейчас не нужно было никому ничего доказывать — ни как поэту, ни как ветерану, ни как украинцу, о чём бы вам хотелось писать?

Я когда-то шутил: раньше я писал об алкоголе и женщинах, а потом что-то пошло не так. Но я не знаю, смогу ли я каким-то образом вернуться к этой точке. Посмотрим.

Мне кажется, ваше недавнее харьковское стихотворение как раз об этом.

Этот текст пронизан войной, и я, пока писал, плакал...

Я помню литературный Харьков ночью,

её бархатную ногу на своём плече.

Я помню её прерывистые стоны

между непрерывными воздушными тревогами.

Не помню, что из этого было громче.

В ту ночь хотелось писать и читать стихи,

но в ту ночь руки и язык были заняты.

Литературный Харьков, ты знаешь об этом?

Знаешь.

Ты, конечно, знаешь, куда деть правду.

По этим улицам ходила Раиса Троянкер,

по этим улицам ходили Йохансен и Семенко,

а теперь по ним ходит пьяный влюбленный Митров и Ко.

Теперь он облизывает гениальных поэтесс в подворотнях

в конце этого разбомбленного русскими лета.

Впрочем, Харькову к этому уже привычно.

Поэты, ракеты — Харьков видел всякое.

Харьков видел и смерть, и секс, и литературный процесс.

И мы снова.

И уже никто не отменит это.

Она обнимает бедрами мою голову.

Харьков обращается ко мне на литературном языке.

Вы были куратором ветеранской литературной сцены на фестивалях. Что посоветуете прочитать сейчас на эту тему?

На самом деле об этом очень хорошо сказал Валера Пузик: читать нужно всех. Не выделять кого-то одного, а наоборот — стараться прочитать как можно больше и дать возможность всем высказаться. Я сейчас как раз занимаюсь тем, что каталогизирую всю военную литературу, написанную военными и ветеранами с 2014 года. Там уже почти 450 книг. Конечно, не все они одинаковы по уровню литературного мастерства, но это важные книги о нашем опыте и нашей общей боли. Поэтому читайте как можно больше всего, что найдете, ведь это уникальный, незаурядный и очень болезненный опыт.

Ната Чернецька