Сергей Белик: «Чтобы наше искусство услышали, нужно научиться говорить с Западом на его языке»

Зачем художнику уходить во внутреннюю тишину, когда мир рушится? Почему европейская культура опирается на метафизику, а Россия создала сатанинский культ? Одесский художник Сергей Белик, который долгое время выставлялся в Америке и Европе, размышляет о таланте как о богоподобии, о глухоте современного мира и о том, почему украинская культура должна говорить на языке идей, а не прикладного искусства.

Наше интервью началось совершенно необычно. Мы ещё не успели даже как следует поздороваться и заказать кофе, как Сергей неожиданно сам перехватил инициативу и спросил меня: «А что вообще такое смысл жизни?»

Я замялась, собираясь с мыслями, и ответила так, как чувствовала: «Смысл в том, чтобы постоянно прорываться сквозь трагедию, сквозь все несовершенства этого мира, искать самого себя, честно заниматься собой и делать своё дело».

<picture></picture>
Сергей Белик. «Бытие» (1979). ФОТО: Facebook Сергея Белика

По мнению художника, смысл жизни раскрывается совсем в другом измерении — в евангельских словах «Будьте как дети, ибо их есть Царство Небесное» и в известной притче о талантах. Талант для него — это вовсе не банальное умение красиво рисовать или владеть кистью. Талант — это то, что Бог дал человеку изначально, метафизическое начало, поиск смысла, и его нужно приумножать. Вернуться к этому состоянию означает обрести свою духовную сущность, утраченную когда-то в бешеном вихре внешнего, материального мира.

И только обозначив этот важный фундамент, мы смогли перейти к моим заранее подготовленным вопросам, хотя именно эта первая реплика художника задала тон всему дальнейшему разговору.

Был ли в твоей жизни человек, который однажды направил тебя?

Я сам умный (улыбается — ред.). Когда мне было примерно четырнадцать лет, во мне как раз и начался этот напряжённый поиск смысла. Я тогда очень много читал, в основном фантастику. Наверное, я не то чтобы непрерывно размышлял, но постоянно возвращался к этой теме. Я выписывал журнал «Знание — сила», помнишь такой? Был ещё «Наука и жизнь» и штук пять чисто художественных журналов: «Художник», «Искусство» и другие. Подписывался на кучу периодики. Меня этот вопрос невероятно волновал. Детство уже смутно помнится, а тот вечер в подростковом возрасте до сих пор сидит в голове с абсолютной ясностью. Было уже поздно, около одиннадцати часов вечера, я лег в постель, выключил свет и вдруг в этой тишине отчётливо осознал направление своих поисков.

Я знаю, что к тебе часто собиралась интеллигенция в одесской квартире, а потом и в мастерской. Даже мои родители приходили. К тебе и сегодня можно вот так просто прийти и поговорить?

Конечно, всегда договоримся, приходи. Просто есть жизнь внешняя, а есть жизнь внутренняя, и они существуют на совершенно разных уровнях.

Сейчас изменилось отношение к миру. Раньше у меня всегда играл Бах, я открыл его для себя лет в 15. Слушал, конечно, и Моцарта, и Вивальди, но именно Бах помогал мне работать лучше всех. Ведь у меня тогда ещё не было собственной мастерской, она появилась гораздо позже. Я включал эти пластинки в своей обычной комнате, и музыка вела мою руку, помогала писать картины.

Но когда я позже стал прихожанином церкви, когда появилась настоящая глубокая вера, вся музыка вдруг исчезла. И вся художественная литература исчезла тоже. У меня дома стояли тонны книг, и в один момент они все превратились в макулатуру. Я просто перестал читать художественную литературу и перестал слушать музыку.

И ты сейчас совсем ничего не читаешь из художественной или философской литературы?

Если попадается Хайдеггер, то читаю. А всех этих Кантов, Гегелей и им подобных — уже нет. Я не воспринимаю их как абсолютные авторитеты. Я просто читаю текст и вижу: автор сам не знает и не понимает того фундаментального вопроса, который пытается осветить. А этот вопрос всегда заключается в смысле жизни.

Ты сам боишься смерти?

Ну, как бы сказать... Когда рядом взрывается и грохочет, конечно, боюсь. Это страшно на физическом уровне. В первый год войны все искали какие-то укрытия, прятались в подвалах. Сейчас же никто уже не прячется, все привыкли.

<picture></picture>
Сергей Белик. ФОТО: Ната Чернецкая

О твоих натюрмортах пишут: «Предметы на полотнах Белика самодостаточны, они существуют в своём тихом, замкнутом мире». Можешь объяснить свой метод?

Всем студентам художественных учебных заведений с первого курса твердят: рисуй, рисуй натюрморт. Но что такое натюрморт по своей сути? Это nature morte — «мертвая натура». И практически все художники в Украине до сих пор рисуют именно мертвую натуру. Неважно, сюжет это, пейзаж или классический набор предметов — они рисуют мертвый объект. А вся остальная европейская культура создавала stilleben — «тихую жизнь», то есть жизнь предмета изнутри. Вещь сама по себе. К большому сожалению, украинское искусство в своей массе (а о российском даже говорить не о чем) так и не вышло за рамки утилитарности, оно так и осталось глубоко прикладным.

<picture></picture>
Сергей Белик. «Натюрморт с апельсинами» (1989). ФОТО: Facebook Сергея Белика 

Для тебя существует понятие «настоящее искусство». Что это такое?

Почему им поклоняются и их чтит весь мир? Венера Милосская, византийская икона, Леонардо да Винчи, Пикассо? Потому что в них в наибольшей степени выразилась высшая сущность человека, его совершенство, его духовность, его метафизика, так сказать, четвёртное измерение.

Когда мы прикасаемся к духовности, мы словно попадаем в другую реальность и оттуда смотрим на этот мир, и он оказывается плоским, серым и примитивным, злым и агрессивным. А тот мир — светлый, благостный, вневременной и бесконечный.

А настоящее искусство не зря называется высоким. Оно открывает окно в другой мир, откуда веет свежестью духа и атмосферой благости, даёт ощущение причастности к тому другому миру, миру совершенства и вневременности.

Время исчезло, появилось ощущение причастности — вечность и бесконечность, что соответствует понятию «сущность», — и ощущение тайны, которая здесь и сейчас, но не видна всем остальным, не ощущается ими, а открывается некоторым, открытым для восприятия и ощущения.

Может ли искусство сегодня изменять человека?

Искусство — это идея. Она работает на уровне подсознания, а подсознание управляет всем. Помнишь, в Голливуде была забастовка сценаристов? И как только эта «соль земли» объявила забастовку, вся гигантская индустрия с миллионами работников мгновенно остановилась. Потому что именно эти люди придавали смысл, идею и программу, а остальные были просто исполнителями, строителями. Вот у художников точно такая же роль в обществе. Художественным вузам нужно с первого дня говорить студентам: вы пришли сюда не просто махать кистью, вы пришли познавать и создавать смыслы.

У тебя был церковный период, потом ты вернулся к современному искусству. Что для тебя главное на данном этапе жизни?

Не было так, что я в какой-то момент вдруг прозрел и пришел к современному искусству. Просто был период, когда я глубоко погрузился в церковную жизнь и занимался в основном духовными принципами существования. Искусство тогда стало для меня чем-то сопутствующим, почти прикладным. Но поскольку я непрерывно занимался духовными поисками, эта метафизика проникала во все мои работы на подсознательном уровне.

<picture></picture>
Сергей Белик. «В Эрмитаже» (2014). ФОТО: Facebook Сергея Белика

После Грековки я писал сюжетные картины и натюрморты. А когда стал ходить в церковь, полностью отказался от сюжетов, рисовал только натюрморты. Позже добавил к ним пейзажи, потому что натюрморт — довольно узкий жанр. Пейзаж — тема внешне нейтральная, где явной идеи вроде бы нет, но метафизическое присутствие там было всегда, я даже сам его не до конца осознавал.

А потом, когда я годами служил и работал внутри церкви, я понял важную суть: церковь — это тоже часть материального мира. В буквальном переводе «церковь» означает «собрание». Со временем я и это перерос. Я могу подойти к церковному зданию, я очень уважаю этих людей. Это как прийти в обычную школу: разве я должен презирать школьников? Нет, я их уважаю. Это дети. Они пока наивны, но они вырастут и изменятся. Тем более что церковное таинство там, как и раньше, присутствует.

Скажи, а тебя никак не триггрит УПЦ Московского патриархата?

Я ещё в 70-е годы всё это прекрасно знал. У меня тогда были контакты с диссидентами. Они, правда, больше говорили об общей советской действительности, но ведь церковь тоже была советской. Поэтому я знал её изнутри.

До 1990 года поступить в семинарию было невозможно без собеседования с КГБ. Там официально сидел уполномоченный по делам религий, профессиональный чекист, прикомандированный «наблюдать» за церковью. Абитуриенты сдавали общие экзамены, а потом шли к нему на ковёр. И вот кого он хотел, того зачисляли, а кого не хотел — отсеивал. В первую очередь отсеивали городских, умников и слишком глубоких, оставляли только тех, кем легко управлять.

Твое искусство тихое и созерцательное. Но мы живём в режиме хаоса, тревог и новостей. Я вижу в соцсетях, что ты активно следишь за повесткой дня. Как удаётся сохранять внутреннюю тишину в этом шуме?

Да, весь этот внешний шум очень мешает. Почти все мои друзья из нашей религиозной группы после художественного училища пошли кто-то в монашество, кто-то принял священство. Многие из них, будучи невероятно талантливыми художниками, полностью отказались от своего творчества. Как только уверовали, сразу бросили искусство.

Я же от искусства полностью не ушел. Да, музыка и художественная литература перестали быть мне интересны, я их перерос. Но настоящая жизнь состоит только из духовных смыслов, потому что таланты даются человеку исключительно для воплощения его богоподобных качеств.

Как в таких условиях рождается картина?

В основном это моя личная реакция на факт существования, на внешнюю жизнь. Просто я реализую её через метафизический фильтр.

Недавно я закончил работу над серией «Фрагменты». Работал над ней около двух лет, получилось тридцать работ. Из чего состоит наша сегодняшняя жизнь? Из фрагментов, эпизодов, обломков. Я брал часть своего старого натюрморта, вырезал одну треть — и оказывалось, что эта часть имеет самостоятельный колоссальный смысл.

Бывает ли так, что полотно начинает сопротивляться и ведёт тебя совсем не туда, куда ты планировал?

Однажды посетительница на моей выставке сказала, что искусство — это самовыражение. У настоящих профессионалов такого понятия вообще не существует. Не может же стоматолог или хирург начать самовыражаться во время самой сложной операции. Он досконально знает систему, знает суть и действует именно так, как нужно. То же самое происходит и в философии, и в литературе, и в живописи. Ты не самодеятельный художник, а профессионал, который является винтиком в этом тысячелетнем механизме культуры.

А кто из одесских художников кажется тебе современным по содержанию? Ройтбурд, Гусев?

Более-менее они. Еще Евсеев и Димов, которые участвовали в нашей групповой выставке «Paradise Lost». 

Саша Ройтбурд в своё время уехал в Америку, пробыл там с семьёй два года и вернулся домой один, без семьи, абсолютно ни с чем. Ни одна галерея им не заинтересовалась, он не продал там ничего. А здесь стал национальным художником. Почему так получилось? Потому что то, что он делал, было совершенно неинтересно для западного мировоззрения. Здесь, на локальном фоне, он выглядел гораздо значимее. У него были правильные импульсы, была метафизичность, но он не умел придать им целостный смысл.

Но ведь ты тоже объездил мир с выставками и остался в Одессе.

Каждый раз после поездок я возвращался в Одессу и чувствовал — это моё. Этот особый запах, южное тепло. Помню, что Петербург, например, — это холодная «достоевщина», там эмоционально тяжело. Я понял это только после того, как пожил в Европе и США. Там я видел, насколько отвратительна российская реальность. Но оставаться на Западе у меня не было намерения, я не почувствовал, что смогу там духовно реализоваться. Мне многого не нужно. У меня минимальные потребности: пенсия, мастерская. За границу я не езжу уже лет пятнадцать.

Есть ли у тебя метафизическое прочтение нынешней войны?

Происходит самый настоящий Апокалипсис. Он происходит прямо сейчас. Помнишь, в «Книге Откровения» Иоанна Богослова упоминается падение с неба звезды по имени Полынь, от которой отравилась треть вод? Слово «Чернобыль» происходит от названия растения полыни (или чернобыльника). Это был главный символ и указание на то, что начался переход в совершенно иной исторический период. Для нас тысячи лет — это огромный срок, а в метафизике времени его не существует: огромный исторический период может сконцентрироваться в коротком моменте и наоборот.

<picture></picture>
Сергей Белик. ФОТО: Ната Чернецкая

Когда, по твоему предчувствию, закончится это нашествие? 

Никаких предчувствий нет, потому что наш сосед — абсолютный идиот, а идиота невозможно проанализировать. Разумный человек действует по какому-то канону или плану, его шаги можно просчитать. У дурака нет никакого плана, а здесь мы имеем дело не просто с дураком, а с настоящим Антихристом, который сознательно желает зла.

Россия всегда была такой, это страна с сатанинской сущностью. Да, там случались вспышки духовности вроде Серафима Саровского и других святых, но это как одинокий цветок, проросший в концлагере вопреки окружающему болоту. 

Накануне войны они возвели наглядный апофеоз своей сущности — этот гигантский храм вооружённых сил под Москвой. Это же абсолютно сатанинский храм, где главным предметом поклонения сделали фуражку Гитлера. Их сатанинская система выстраивалась веками. Советская власть лишь добавила жестокости, а сейчас они просто вернулись к своей сущности.

Что нужно делать, чтобы Украину услышали яснее?

Чтобы наше искусство услышали, нужно научиться говорить с Западом на его языке.

Давайте разделять массовую культуру, прикладное искусство и высшее, метафизическое искусство. Запад прекрасно это понимает. Для него метафизика — это идеология и фундамент. А европейская культура — это смыслы, идеи и христианский фундамент. Вспомните хотя бы «Божественную комедию» Данте, на которой всё построено. Да, быт вытесняет живую религию, но сам смысловой фундамент остаётся неизменным.

Украине необходима масштабная государственная выставка в Нью-Йорке, организованная при участии МИД. Образцом может служить концепция групповой выставки «Потерянный рай», проходившей в Одесском музее западного и восточного искусства (выставка Сергея Белика, Олега Димова и Дмитрия Евсеева — ред.). Одесса — имя, известное всему миру.

<picture></picture>
Афиша выставки «Потерянный рай». ФОТО: Facebook Сергея Белика

Идеальная площадка для такого проекта уже есть — Украинский институт Америки. Он расположен в самом сердце Манхэттена, прямо напротив музея искусств «Метрополитен», рядом с музеем Гуггенхайма. Это «золотое» и политически значимое место. Выставка государственного уровня на этой площадке гарантированно привлечет внимание всего нью-йоркского истеблишмента.

Почему это сработает? На Западе искусство — это высшая точка проявления уровня жизни и главная духовная ниша. Церковь со временем утратила прежний статус, и её место заняло искусство. Именно поэтому оно там всегда идеологическое. Посмотрите на Россию. Еще со времен Советского Союза они продвигают балет и Чайковского, потому что прекрасно понимают, как устроено восприятие Запада, где духовное преобладает над сугубо материальным. И Украина должна занять в этом пространстве свое законное место.

Ната Чернецька