Дмитрий Лазуткин: «Ветераны должны решать, какой станет страна в будущем»

Почему ветераны после возвращения с фронта испытывают диссонанс в мирной жизни? Как обществу адаптироваться к появлению миллионов ветеранов и почему именно они должны определять будущее страны? Писатель и военнослужащий Дмитрий Лазуткин рассказывает о новом сборнике «Будем жить вечно», службе в Силах обороны и опыте возвращения к гражданской жизни.

В эксклюзивном интервью «Интенту» он также говорит об Одессе, деколонизации публичного пространства, культурной политике во время войны и отношениях Украины с российской культурной средой до и после 2014 года.

Спрошу о книге «Будем жить вечно». Есть ли там текст, вокруг которого всё строилось?

Да, я думаю, что это текст Rolling Stones «Paint It, Black» — по названию довольно известной уже несколько десятилетий песни. Это текст о том, как военный находится недалеко от Авдеевки. Там, кстати, находилась наша 47-я бригада осенью 23-го года и зимой 2023–2024 годов. В тексте описываются переживания военнослужащего, который узнает, что его семья распадается. Его жена с детьми за границей, и они решили остаться там навсегда. И, соответственно, он задает себе вопрос: «За что мы воюем?»

СКРИНШОТ: YouTube «Интента»

Сложная тема, но в то же время довольно актуальная, потому что во время войны очень много семей распалось, отношения разрушились. И вот эта служба без сроков, практически бесконечная, разумеется, не способствует укреплению связей между людьми. Неизвестно, сколько это всё продлится и не продлится ли это вечно, спрашиваем мы себя. И однозначного ответа пока никто дать не может.

Как на вас повлияла служба?

Когда живешь в таком режиме, как военнослужащий, безусловно, меняешься, потому что постоянно находишься наедине со своей повесткой, а потом возвращаешься к мирной жизни и осознаешь, насколько это отличается. Сначала я служил в 47-й бригаде, потом ещё в 59-й бригаде, а затем меня перевели в Министерство обороны, пригласили на работу. После этих многомесячных перипетий с переводом, со всеми сложностями и затруднениями, я приехал в Киев и 4–5 месяцев, возможно, полгода ходил просто чуть ли не с открытым ртом, удивлялся всему, меня очень многое задевало, многое раздражало.

Если я оказывался в компании, то чаще всего находил какого-нибудь другого военного. Общаешься и понимаешь, что с ним у тебя гораздо больше общего, чем со всеми остальными людьми. И это продолжалось довольно долго. Потом адаптация состоялась, и таких раздражающих моментов стало появляться меньше.

СКРИНШОТ: YouTube Интента

Через такую трансформацию проходит каждый ветеран. Я уже не говорю о том, что у пехотинцев, штурмовиков это проходит значительно тяжелее, в зависимости от личного опыта. И нам нужно быть к этому готовыми, нужно быть адаптивными, нужно меняться и осознавать, что впереди у нас жизнь в послевоенном обществе, где будет очень много ветеранов — более миллиона. Эти люди должны вернуться к жизни и стать тем сообществом, тем обществом, которое будет строить будущее, за которое эти люди проливали кровь.

Мне нравится в этом контексте мысль, что адаптироваться должны не военные. Социум должен адаптироваться, чтобы принять их и создать условия. Это должно быть двустороннее движение. Что общество должно сделать со своей стороны? И делает ли оно это сейчас?

Я не думаю, что должно быть такое претензивное отношение: если мы были на войне, то будущее этой страны принадлежит нам. В то же время это априори так и есть, потому что те, кто решился защищать страну, должны в первую очередь решать, какой она будет дальше. Потому что пассивная позиция не способствует ни защите, ни изменениям. А изменения будут происходить. И если мы не будем частью этих изменений, движущей силой этих изменений, то изменения будут происходить не в нашу пользу. Так бывает в жизни.

У нас есть и внешний фактор, и внутренний фактор. Есть группа людей, которая в нашем очень раздробленном, расколотом обществе ищет себе оправдание, ищет какие-то ниши и какие-то сообщества, которые бы объяснили их выбор или отсутствие выбора. Я говорю о тех, кто сознательно избегает темы войны, кто не присоединяется ни к украинскому сопротивлению, ни к защите родины в рядах Сил обороны, ни к оборонному комплексу. Ведь все-таки у нас довольно сильный враг. Я об этом говорил, сидя в подвале под Авдеевкой, и в публичном пространстве тоже.

СКРИНШОТ: YouTube «Интента»

Мы вполне реально можем победить, но для этого необходимо сплочение, напоминающее нечто вроде тотального сопротивления, тотальной войны. Должна быть максимальная вовлеченность всех. Меньший может победить большего, если найдет у большего слабые места и всю свою силу сконцентрирует на ударах по этим местам. А если меньший будет в одной руке держать чашечку с кофе или какой-то коктейль, а второй рукой будет что-то рисовать, стоя на одной ноге и отбиваясь другой, шансов будет значительно меньше.

Поговорим об ощущениях от Одессы. Когда вы пересекаете границу Одесской области, есть ли у вас какая-то песня, которая звучит в голове?

Одесса — южный город по своему духу, по атмосфере, легкой расслабленности, по умению отдыхать, по ощущению момента. Очень люблю этот город. Как-то в последние несколько лет у меня в голове стала всплывать песня «Засыпай, Одесса, засыпай» Сергея Мартынюка. Я говорил своим знакомым, что когда смотришь на огни, колышущиеся на волнах вечернего моря, несколько раз у меня уже всплывала в голове эта песня. Для меня это уже не «жемчужина у моря», хотя Одесса остаётся жемчужиной у моря, но контекст немного меняется.

СКРИНШОТ: YouTube Интента

Тот имидж Одессы, который формировался на протяжении XX века и особенно активно в конце XX века в связи с развитием СМИ, телевидения, радио, — он в любом случае меняется. Люди, которые формировали этот образ Одессы — кто-то из них уехал в Израиль, кто-то — в Америку. Изменилось население, изменились люди, изменилась страна. Культурное лицо тоже меняется. Выросли новые дети, подростки, которые, очевидно, хотят прожить свою жизнь и приобрести собственный опыт, а не только опираться на навязанные старшими поколениями какие-то формы самовыражения и самопроявления.

Процесс деколонизации в Одессе продвигается постепенно, но возле городского совета до сих пор стоит бюст русского поэта Александра Пушкина. По данным Википедии, Пушкин пробыл в Одессе чуть больше года. Скульптура сохраняется и пытается пережить закон о деколонизации. Что вы об этом думаете?

Отбрасывая всё, есть риск отбросить очень много исторического культурного наследия, которое было бы нам полезно и в туристическом плане, и во всех остальных. Одесса — многонациональный город. Здесь был не только Пушкин, здесь было много других людей. Должна быть какая-то, как мне кажется, сбалансированная и взвешенная культурная политика. С преобладающей украинской составляющей, потому что украинское государство — это всё-таки наша земля, и мы должны это понимать.

Я не сторонник жестких мер. Я понимаю, что имперские символы во время войны с империей — это ненормально. И это очень серьезный повод для манипуляций, для сплочения «пятой колонны», что очень вредит нашему сопротивлению.

Мне не нравится, когда ломают памятники, сжигают книги и т. п. Эта деколонизация должна быть не то чтобы мягкой, но умеренной, взвешенной, продуманной. Потому что разрушить все архитектурные памятники — это самое простое. А интегрировать их в новый украинский миф, парадигму украинского юга — в этом и заключается искусство. И если власть присоединится к этому, будет хорошо. 

Закон о деколонизации требует убрать символы «русского мира» из публичного пространства. Если скульптура представляет ценность, то в музей. Согласны?

Это очень адекватный подход. Также многое зависит от мнения местного населения. Нужно проводить разъяснительную работу. Многие из этих имперских памятников, например Екатерина II, — это тоже элемент влияния российской империи, и так было всегда. И именно для этого они и устанавливались. Напомню, что она не была этнической русской. Но это всё равно символы, некие знаковые моменты империи, которые сейчас не то что неуместны — они для человека, возвращающегося с фронта, выглядят совершенно дико. Это вызывает определенный диссонанс. Человек думает: «Мы воюем, защищаемся от империи, которая хочет нас уничтожить, а памятники знаковым личностям этой империи стоят в наших городах». Как-то это все не сходится, правда?

СКРИНШОТ: YouTube Интента

Мне ближе такой подход, когда это интегрируется в какие-то определённые места, в какие-то музеи, а не публично устраиваются акты вандализма с уничтожением. Мне кажется, это работает против Украины, а в глазах наших западных партнеров и доноров это будет выглядеть довольно дико.

Вы издавались в России, вы были лауреатом премий в России, вы участвовали в фестивале в Минске.

Ну, смотрите, это было. У меня были публикации. Ну, послушайте, до 2014 года, до российской агрессии, это было нормально. В России выходили книги Андруховича, Жадана, и у меня выходила книга. В издательстве «НЛО». Кстати, издатель этой книги Дмитрий Кузьмин эмигрировал из России, не соглашаясь с политикой России. Мы ездили на фестивали, и происходило нормальное общение. Ну, не с частью каких-то там авторов-империалистов, конечно, но с какой-то там творческой частью. Да, так было. А потом, во время полномасштабной агрессии, большинство этих людей уехало. Кто-то в Казахстане, кто-то в Латвии, кто-то в Нидерландах. Это люди, которые не разделяли взгляды российских властей, и власти их, по сути, вытолкнули из страны. Это был такой процесс. К нам приезжали российские артисты, украинские артисты ездили туда. До 2014 года это не было чем-то необычным.

С 2014-го по 2022-й, на мой взгляд, это уже было недопустимо. Для меня лично. Хотя многие украинские артисты выступали. 

А приглашали ли вас в этот период?

Были предложения о публикациях, были предложения приезжать на какие-то фестивали. Я уже не ездил, потому что ездил в зону АТО (тогда так называлась), выступал перед украинскими военными. Для меня это было просто чем-то невозможным. Поэтому я не понимаю, как некоторые наши артисты спокойно гастролировали до 2022 года. Для меня это дико. Но, в то же время, в начале 2000-х было абсолютно общее культурное пространство. Наш президент вел какие-то новогодние программы. Тогда была другая жизнь, другая реальность. То есть сейчас мне вообще кажется, если говорить о теориях времени, то прошлого, возможно, не существует, да и будущего не существует. Есть здесь и сейчас, но на будущее, по крайней мере, мы можем как-то повлиять.

Ольга Лопатюк