Игорь Гусев: «Война превращает тебя в художника-терминатора»

Сначала он рисовал войну. Затем оказался в ее эпицентре. В начале полномасштабного вторжения одесский художник Игорь Гусев начал создавать серию «Третья мировая война» — почти в реальном времени, быстрее, чем успевали обновляться ленты новостей. Сегодня он говорит о войне уже с другой точки зрения: не только как художник, чьи работы попадают в галерейные залы, но и как военный – участник «Культурного десанта».

Мы поговорили о том, чем отличается гражданский взгляд от армейского, как решать вопросы, связанные с оружием, через современное искусство и что происходит с художником, когда вместо магазина с красками он оказывается в ВСУ. А ещё о том, почему Гусев говорит, что искусство сегодня — единственный остров свободы, который у него остался.

Ты говорил, что у каждого своя война: у солдата – одна, у волонтера – другая, у художника – третья. В чем конкретно заключается твоя война сейчас?

Сейчас я в армии. Мой путь в ней очень интересный: от «Скалы» до «Культурных сил», где оптимально используются мои профессиональные навыки. Сейчас, например, мы работаем с украинскими военными корпорациями, создаем контент для передвижных контейнеров, которые отправятся в Скандинавию. В контейнерах будет представлено современное искусство, а параллельно будет рекламироваться военная техника. Всё это в формате роуд-шоу. Презентовать оружие как самоцель в сегодняшнем мире давно неактуально. А вот через искусство — это работает.

<picture></picture>
Проект «Новый милитарный пейзаж», Игорь Гусев. ИСТОЧНИК: Facebook Игоря Гусева

Ты называешь своим главным орудием аналитический взгляд на реальность. Что сегодня ты видишь такого, чего не замечает обычный человек?

Обычные люди в гражданской жизни вообще хотят ничего не замечать. Они видят только точки кипения: это фото в иллюминаторе самолета или новый гаджет у коллеги. Остальная часть реальности просто ускользает мимо них. Я же стараюсь останавливаться на тех моментах, которые другим неинтересны. А в этом «неинтересном» на самом деле очень многое, что будоражит воображение.

<picture></picture>
Серия «Третья мировая война», Игорь Гусев. ИСТОЧНИК: Facebook Игоря Гусева

Как ты вообще оказался в армии и как этот опыт изменил твою повседневную рутину?

В ВСУ я попал просто: вышел за краской, шёл в сторону магазина у моря и встретил очень «приятных» людей. Это были персонажи из Татарбунарского ТЦК — у них в районе закончились люди, и они приехали в Одессу «на рыбалку».

Есть такая старая истина: ты встречаешь людей, которые отражают тебя самого. За последнее время я увидел множество вариантов собственных отражений и учусь с этим жить. Это такой «милитаризованный буддизм». Ты постоянно находишься в состоянии «здесь и сейчас». Тебе нужно быть готовым отреагировать на команду, у тебя нет времени мечтать или витать в облаках. Это прекрасная диета для духовного тела.

<picture></picture>
«Побратимы», Игорь Гусев. ИСТОЧНИК: Facebook Игоря Гусева 

Твой нынешний подход называют «искусством быстрого реагирования». Что здесь важнее — скорость или точность?

Скорость. Говорят, точность мне присуща изначально. А если ты будешь настраивать и калибровать работу два дня, она уже никому не понадобится.

Большинство художников вообще не хотят замечать войны, они живут в своей выдуманной рутине. Меня же этот режим заводит. В серии «Третья мировая война» ты никогда не знаешь, какой будет следующая работа, и этот азарт возбуждает. Война превращает тебя из академического творца в художника-терминатора. Ты должен мгновенно анализировать ситуацию, просчитывать свои будущие действия и при этом сохранять эстетическую составляющую.

<picture></picture>
Серия «Третья мировая война», Игорь Гусев. ИСТОЧНИК: Facebook Игоря Гусева

А как реагировать на коллег по цеху, которые сознательно отгораживаются от войны и живут в своём мире? С осуждением или с пониманием?

Спасение «топельников» — дело самих «топельников». Если человеку так удобно — я только «за». Нам сейчас главное — всем выжить в этой ситуации и остаться адекватными. Кто-то может даже впасть в некоторую неадекватность, а потом вернуться. Здесь нет универсальных рецептов. Думаю, нужно прислушиваться к самому себе — все рецепты там. Конечно, не все художники — космонавты! Тот же Сергей Ануфриев — он просто живой дракон.

Насколько вообще возможно под сиренами и обстрелами сохранять дистанцию наблюдателя?

Мне очень нравилось, когда я имел дело с оружием. Видел, как кто-то повесил автомат Калашникова на веточку – и это меня невероятно вдохновляло. Такого образа я ещё не видел. Это как у Ремарка в «На Западном фронте без перемен»: где-то свистят пули, а ты смотришь, как красиво ложится тень от шнурка на берце. Художник – он и на войне художник.

<picture></picture>
Проект «Новый военный пейзаж», Игорь Гусев. ИСТОЧНИК: Facebook Игоря Гусева

Какое визуальное впечатление от этой войны было для тебя самым сильным?

Первые задымленные районы моего города. Когда после начала войны я вышел на Староконку в Одессе и увидел чёрное небо и чёрный столб дыма, поднимавшийся над городом. Тогда я окончательно понял: реальность изменилась навсегда.

А есть ли образ войны, который ты видел, но сознательно не захотел превращать в искусство?

Я стараюсь делать так, чтобы всё было социально приемлемо. Есть идеи, которые сейчас общество может воспринять неправильно, поэтому они пока лежат в далёкой кладовке подсознания.

В одном из интервью ты говорил, что враг довольно тупой и комичный. Ты до сих пор так считаешь или мнение изменилось?

Это было ненавязчивое заигрывание со зрителем, который находился в состоянии шока, такая успокаивающая таблетка. Конечно, в российской армии хватает хладнокровных профессионалов. Они же считали себя «народом-победителем», навесили на себя эпитеты. А здесь пришлось изменить дискурс, и это нужно было зафиксировать.

Где для тебя проходит грань между чёрным юмором и принижением трагедии? И является ли смех оружием?

Главное — не обидеть человека, который сам пережил тяжелый стресс или горе. А в конце концов черный юмор безграничен. В этом абсурдном мире только смехом и можно спастись, вернуть себя в адекватное состояние.

<picture></picture>
Работа Игоря Гусева. ИСТОЧНИК: Facebook Игоря Гусева

Ты довольно жестко иронизируешь над реальностью в своём дневнике войны. Это способ атаковать, защищаться или просто работать с аудиторией?

Я работаю на определённую аудиторию, которую себе представляю. Иногда, когда смотрю новости, открываю комментарии и уже понимаю, каким будет первый комментарий. Я работаю на стыке собственного мнения и сетевого бессознательного пользователей соцсетей. Стоит лишь подключиться к этому полю — и ты вдруг получаешь результат, который тебе сейчас нужен.

Вообще неизвестно, что первично — реальность или художник. Пожалуй, художник, потому что реальность создал Творец, а Творец — это непревзойденный художник.

Когда-то ты говорил, что в украинском искусстве много вторичности и имитации. Война это изменила?

В нашем искусстве долго сидела постсоветская травма, которая засела в головах и коллекционеров, и самих художников. Но сейчас, с приходом интернета, вокруг появилось много продвинутой эстетики.

Провинциальность заключается в том, что мы постоянно склоняемся перед готовыми западными трендами. Это тупик. Но я надеюсь, что после войны, когда появятся инвестиции, что-то изменится. Война уже сейчас перезапускает культурную систему. Она на сто процентов будет парадоксальной! Вот сейчас в Одессе улицы, названные именами писателей, прославивших город на весь мир, переименовывают в честь погибших защитников Украины — процесс пошёл.

А если завтра в украинское искусство вложат много денег, но оставят старую систему — это поможет?

В своё время один из известных украинских олигархов решил создать крупный арт-центр, но в итоге сосредоточился на звёздах мирового искусства, чьи работы стоят десятки миллионов. Если бы хотя бы пару процентов от этих инвестиций вложили в украинское искусство, многие художники имели бы шанс выйти на новый уровень. Но случилось то, что случилось.

А сейчас всё тормозят устоявшиеся традиции и экономика: меценаты уехали, люди устали покупать работы. В начале войны каждый месяц что-то продавалось, а сейчас всё просело.

Как ты понимаешь, что работа удалась? По лайкам, репостам или внутреннему ощущению?

Лайки и репосты — да. Иногда думаю, что работа — аутсайдер, а её вдруг покупают ещё до того, как я успеваю её закончить. Вот тебе и успех.

У художников есть очень опасный момент: один неправильный мазок — и ты застрял внутри картины ещё на несколько дней. Надо уметь останавливаться. Вот, например, Александр Ройтбурд: он мог, разговаривая по телефону, написать работу и больше к ней не возвращаться. А я другой — мог по ночам просыпаться и ходить смотреть, как подсыхает краска на пятнах леопарда, который ночует в ржавом автомобиле.

Западный арт-рынок воспринимает украинское искусство иначе, чем мы сами?

В Украине наши работы понятнее. У нас в искусстве слишком много «литературности» и образов, для понимания которых нужно знать контекст. А на Западе ценят чистую визуальную эстетику. Когда моя жена Ната Трандафир рисует свои картины в стиле Neo-Geo, на Западе от этого в восторге, а в Украине даже журналисты, которые пишут об искусстве, не понимают.

<picture></picture>
«Еж и море», Игорь Гусев. ИСТОЧНИК: Facebook Игоря Гусева

Что в человеке технологии и искусственный интеллект пока не способны заменить?

Да уже всё способны, просто мы этого ещё не замечаем. Точка невозврата пройдена. Скоро будет так: покупаешь бутылку минералки, а принтер уже напечатал на ней твой портрет с твоей последней фразой прямо на этикетке. С одной стороны, это смерть искусства, с другой — новый виток.

Может ли машина быть художником?

Если людям обязательно нужна «душа художника», они этого не признают. Но я спокойно могу признать: некоторые вещи машина уже делает лучше нас, и стесняться этого не нужно.

Чего ты сегодня боишься как художник?

Прямо сейчас, во время нашего разговора, над головой меня сбивают дроны — вот дронов я как-то боюсь (смеется). А вообще... Все самое худшее со мной уже случилось. А может, это было самое лучшее. Отдельно ничего не боюсь.

Если бы мы убрали из твоей биографии войну, каким художником ты был бы сейчас?

Занимался бы тем же, чем и раньше. Единственное, я понял, что стал тонче чувствовать цвет. Я бы просто больше пошел в сторону цветовых сочетаний.

Последний вопрос: зачем тебе вообще нужно искусство сегодня?

Сейчас искусство позволяет мне относиться к самому себе как к персонажу, которого я, по крайней мере, уважаю. Это мой последний остров свободы. Самое главное, что я понял и оценил в искусстве за это время, — это свобода и воля к победе, а они у меня есть.

Ната Чернецька